Неточные совпадения
На одной было заглавие: «Философия, в смысле науки»; шесть томов в ряд под названием: «Предуготовительное вступление к теории
мышления в их общности, совокупности, сущности и во применении к уразумению органических начал обоюдного раздвоения общественной производительности».
Все-то мы, все без исключения, по части науки, развития,
мышления, изобретений, идеалов, желаний, либерализма, рассудка, опыта и всего, всего, всего, всего, всего, еще в первом предуготовительном классе гимназии сидим!
Русское
мышление глубоко чувственно и потому грубо.
Эстеты и любители приличного школьного
мышления находят политическое учение Ленина примитивно грубым.
Обиженно подумалось о том, что его обгоняют, заскакивая вперед, мелкие люди, одержимые страстью проповедовать, поучать, исповедоваться, какие-то пустые люди, какие-то мыльные пузыри, поверхностно отражающие радужную пестроту
мышления. Он шел, поеживаясь от холода, и думал...
У нас нет людей, осудивших себя на тревогу независимой работы
мышления.
— Вы согласны с тем, что поворот интеллигенции к религиозному
мышлению освобождает ее из тумана философии Гегеля и Маркса, делает более патриотичной и что это заслуга Мережковского?
Клим Иванович не любил эти мысли и остерегался останавливаться на них, чувствуя, что они могут подчинить его так же, как подчиняет людей всякое программное
мышление.
«Нет. Конечно — нет. Но казалось, что она — человек другого мира, обладает чем-то крепким, непоколебимым. А она тоже глубоко заражена критицизмом. Гипертрофия критического отношения к жизни, как у всех. У всех книжников, лишенных чувства веры, не охраняющих ничего, кроме права на свободу слова, мысли. Нет, нужны идеи, которые ограничивали бы эту свободу… эту анархию
мышления».
Русь наша — страна кустарного
мышления, и особенно болеет этим московская Русь.
— Не знаком. Ну, так вот… Они учили, что Эон — безначален, но некоторые утверждали начало его в соборности
мышления о нем, в стремлении познать его, а из этого стремления и возникла соприсущая Эону мысль — Эннойя… Это — не разум, а сила, двигающая разумом из глубины чистейшего духа, отрешенного от земли и плоти…
— Пословицы — не глупы, — авторитетно заявил Самгин. —
Мышление афоризмами характерно для народа, — продолжал он и — обиделся: жена не слушала его.
— У нас удивительно много людей, которые, приняв чужую мысль, не могут, даже как будто боятся проверить ее, внести поправки от себя, а, наоборот, стремятся только выпрямить ее, заострить и вынести за пределы логики, за границы возможного. Вообще мне кажется, что
мышление для русского человека — нечто непривычное и даже пугающее, хотя соблазнительное. Это неумение владеть разумом у одних вызывает страх пред ним, вражду к нему, у других — рабское подчинение его игре, — игре, весьма часто развращающей людей.
— Нет, я не люблю
мышления пословицами. Не люблю. Ты послушай когда-нибудь, как повар беседует с Митрофановым.
— Этому вопросу нет места, Иван. Это — неизбежное столкновение двух привычек мыслить о мире. Привычки эти издревле с нами и совершенно непримиримы, они всегда будут разделять людей на идеалистов и материалистов. Кто прав? Материализм — проще, практичнее и оптимистичней, идеализм — красив, но бесплоден. Он — аристократичен, требовательней к человеку. Во всех системах
мышления о мире скрыты, более или менее искусно, элементы пессимизма; в идеализме их больше, чем в системе, противостоящей ему.
— Старообрядцы очень зашевелились. Похоже, что у нас будет две церкви: одна — лает, другая — подвывает! Бездарные мы люди по части религиозного
мышления, и церковь у нас бесталанная…
Личное
мышление и личные суждения всегда были большой редкостью, скорее исключением.
Оригинальность современного коллективизма заключается лишь в том, что он хочет произвести универсальную, всеобщую коллективную совесть, мнение,
мышление и оценку людей, а не проявление разнообразных группировок.
Ныне
мышление на эту тему не может уже быть столь отвлеченным и безответственным.
Такого обращения к истории у нас до сих пор почти не было, и нам не хватало соответствующих категорий для
мышления над историей и ее задачами.
Настоящее социальное освобождение и заключалось бы как раз в возможности индивидуального, личного сознания,
мышления, оценки.
У нас почти отсутствует историческое
мышление.
Поэтому невозможен уже социальный утопизм, всегда основанный на упрощенном
мышлении об общественной жизни, на рационализации ее, не желающий знать иррациональных космических сил.
Русское
мышление всегда было слишком монистично, слишком поглощено единым и враждебно множественности, закрыто для конкретного многообразия.
Но между процессом капиталистического производства и эксплуатацией в нем пролетариата и
мышлением Маркса существует бездна, скачок через пропасть.
Когда в прошлом философы говорили о врожденных идеях, то, благодаря статическому характеру их
мышления, они плохо выражали истину об активном духе в человеке и человеческом познании.
Марксистское
мышление очень не критическое, даже враждебное критике.
Традиционный характер нашего
мышления очень плохо приспособлен к постановке творческих исторических задач, к мировым перспективам.
Мировая война вызывает кризис этого исключительного монизма русского
мышления, всегда склонного насиловать бесконечную сложность бытия.
Сущность кризиса, совершающегося у нас под влиянием войны, можно формулировать так: нарождается новое сознание, обращенное к историческому, к конкретному, преодолевается сознание отвлеченное и доктринерское, исключительный социологизм и морализм нашего
мышления и оценок.
И
мышление русских революционеров всегда протекало в атмосфере душевности, а не духовности.
Единственное (μόνον) же не знает ничего и не имеет ничего, чего не знает, и так как единое есть в общении самого себя, то оно и не нуждается в
мышлении самого себя.
Эта проблема вполне аналогична проблеме Эккегарта (знакомство с которым определенно чувствуется в соответствующих учениях Беме) [Schwarz (1. с., 553) даже называет Беме, конечно, преувеличенно, «ein Neuschöpfer und geistiger Vollender der Gedanken Eckeharts»127.], именно о возникновении в первоначальном, чистом Ничто одновременно и Бога и мира, или о теологическом «reiner Ursprung» [Чистое первоначало (или первоисточник) (нем.) — одно из основных понятий в философии Г. Когена, обозначающее тот или иной исходный элемент, на основе которого формируется все достояние
мышления.
Полная трансцендентность предмета
мышлению делала бы его вполне невозможным как объект
мышления, или окончательно немыслимым; полная же его адекватность
мышлению свидетельствовала бы о полной его имманентности: в божественном разуме, в котором
мышление и бытие совпадают в едином акте, нет и не может быть антиномий, болезненных разрывов и hiatus'oв [Пропасть, зияние (лат.).], составляющих естественное свойство разума человеческого.
Догмат есть имманентизация трансцендентного содержания религии, и это влечет за собой целый ряд ущербов, опасностей, подменов; при этой логической транскрипции мифа неизбежно зарождается схоластика (или «семинарское богословие»), т. е. рационалистическая обработка догматов, приноровление их к рассудочному
мышлению, при котором нередко теряется их подлинный вкус и аромат, а «богословие» превращается в «науку как все другие», только с своим особым предметом.
Доступно ли нашему опыту или
мышлению чистое небытие вне всякого положительного отношения к бытию, т. е. безусловный укон?
В представлении абстракция борется с образностью, «чувственное лишь путем абстракции возводится к
мышлению» (86) [Ср. там же.
Когда ум входит в непосредственное единение с Богом, сила
мышления (του νοεΐν καί του νοεΐσθαι) совершенно бездействует.
Напротив, Аристотель, восходя по лестнице форм в их естественной иерархии, приходил к форме всех форм, имеющей содержанием только себя,
мышление мышления (νόησις της νοήσεως), первое движущее (πρώτον κινούν), составляющее и источник всякого движения, и его предмет, как всеобщее стремление и любовь (ой κινούμενον κινεί… κινεί δε ως έρώμενον); эта Форма вообще и есть Божество.
Стремление оккультистов путем медитации услышать голос самих вещей, как и вера Гегеля, что в
мышлении, после того как им, путем философского медитирования, преодолены низшие, феноменологические, ступени самосознания духа и действует уже сам Логос, — формально сродны с «мифотворчеством».
Она порождается осознанной неадекватностью
мышления своему предмету или своим заданиям, она обнаруживает недостаточность сил человеческого разума, который на известной точке принужден останавливаться, ибо приходит к обрыву и пропасти, а вместе с тем не может не идти до этой точки.
Трудность философской проблемы догмата и состоит в этой противоречивости его логической характеристики: с одной стороны, он есть суждение в понятиях и, стало быть, принадлежит имманентному, самопорождающемуся и непрерывному
мышлению, а с другой — он трансцендентен мысли, вносит в нее прерывность, нарушает ее самопорождение, падает, как аэролит, на укатанное поле
мышления.
В системе же Гегеля самораскрытие Божества совершается в логическом
мышлении, причем в сущности своей это
мышление есть и самомышление Божества, почему Божество является имманентным миру-мышлению.
Интеллектуалистически истолковывая религию, Гегель берет ее лишь как вид
мышления, как плохое, недостаточное философствование, и в этом качестве, конечно, отводит ей низшее место за то, что она сознает истину лишь в виде «представления», т. е. дуалистического противопоставления субъекта и объекта, человека и божества.
Так как мысль, мыслимость,
мышление составляют, в глазах Гегеля, единственно подлинное бытие вся же алогическая сторона бытия, весь его остаток сверх
мышления, представляет собой ряд недоразумений, субъективизм или, как теперь сказали бы, психологизм, то бытие для Гегеля подменяется и исчерпывается понятием бытия, а Бог мыслью о Боге.
В действительности же, в противность Гегелю, религиозная достоверность существенно иная, чем философская, поскольку вера отлична от дискурсивного
мышления, а мифологема от философемы.
Одно из двух: или теоретическому
мышлению в такой степени присущ аромат вечности, касание мира божественного, что его служитель чрез
мышление подлинно осязал этот мир в его непосредственности (чего мы, говоря откровенно, не допускаем), или же, наоборот, мы имеем здесь пример крайнего доктринерства, приводящего к самоослеплению и самогипнозу, типичное состояние философической «прелести».
Такое идеальное время есть абстракция, порождаемая нашим
мышлением путем отвлечения от того конкретного содержания, вне которого времени просто не существует.
Если перевести этот основной и элементарный факт религиозного сознания на язык религиозной философии, мы тотчас же увидим, что перед нами явно противоречивое сочетание понятий, приводящее к антиномии [Проблема антиномизма в
мышлении наиболее радикально поставлена в книге свящ.